НовостиФотоТекстыДругоеМузыка
Сны - Два санитара Dreams

Два санитара — Сны

Мне недавно приснился Ленин.

Причём, он тогда ещё не знал о том, что он Ленин, ибо на тот момент пребывал в образе Володи Ульянова – кучерявого мальчика лет десяти-двенадцати с большими светлыми глазами. По сюжету моего сна, мальчик Володя попал в будущее, во вторую половину двадцатого века – и попал не абы куда, а на Красную площадь, прямо к подножию известного мавзолея, на фасаде которого красовалось слово «Ленин». Слово настолько понравилось отроку, что он тут же решил, что, когда вырастет, возьмёт его себе в качестве псевдонима. «Ленин!» – хорошо звучит, увесисто и, в то же время, ненавязчиво.

В тот день очереди в мавзолей не было. И охраны, называемой почётным караулом, тоже не было. Вообще ни одной живой души вокруг не было. Только мальчик, и гранитная пирамида мавзолея. И ещё ветер, который гонял по хмурому московскому небу тяжёлые грозовые тучи.

Мальчик постоял немного у входа в мавзолей, а потом вошёл внутрь. Конечно, он не понял, кто этот человек, лежащий под стеклом саркофага, украшенного живыми цветами. А кто бы из нас, будучи ребёнком, узнал самого себя – только век спустя? Однако, что-то необычайно взволновало мальчика – даже напугало. До озноба. До такой степени, что он готов был сорваться с места и без оглядки бежать из этого непонятного фантастического мира, в который его неизвестно как занесло.

Осознал ли Володя Ульянов, что это не сон вовсе и что он реально на некоторое время попал в самое настоящее будущее? Сложно сказать: автор сценария моего сновидения оставил этот вопрос без ответа.

Что случилось дальше, мне во сне не показали. Впрочем, можно открыть учебник истории – там всё написано. Последние кадры моего сна – это широко раскрытые глаза испуганного ребёнка...

Сильно ли повлияло маленькое путешествие во времени на дальнейшую судьбу Володи, неизвестно. Возможно, вернувшись в свой реальный девятнадцатый век, он тут же обо всём позабыл – и лишь где-то в глубинах детской памяти осталось загадочное слово «Ленин», которое спустя годы случайно пришло на ум некому активному революционеру, когда ему потребовался псевдоним, чтобы подписать антиправительственную статью в подпольной газете. «Ленин!» – хорошо звучит, увесисто и, в то же время, ненавязчиво.
Сны – это, как известно, не всегда набор бессмысленных образов, порой они представляют собой вполне логичные, связные истории. Вот одна из таких приснившихся мне историй, которую я успел записать до того, как сон забылся.


Яркий солнечный день. Окраина города. Старые деревянные бараки. Тишина. В этом районе я, кажется, жил когда-то. Без «кажется» тут не обойтись – это же сон, и в нём всё зыбко и относительно.

Возле одного из бараков я вижу женщину. Одетая в лёгкое белое платье в синий горошек, она сидит на корточках рядом с узким подвальным окошком, расположенным у самой земли, и напряжённо всматривается в темноту подвала.

– Простите. Могу я чем-нибудь помочь? – спрашиваю я.

Женщина поворачивается ко мне, и я узнаю в ней британскую актрису Хелен Миррен. Странно, размышляю я во сне, вроде бы, накануне не смотрел фильмов с её участием – с чего это она решила мне присниться?

Хелен между тем бросает на меня короткий оценивающий взгляд.

– Там котёнок. Он плачет.

Видимо, мой нынешний сон – мелодрама, проскальзывает в голове мысль.

Я присаживаюсь рядом с Хелен и тоже заглядываю в подвал. Котёнка не видно, зато слышно: он жалобно мяукает. Определённо, мелодрама.

– Он хочет молока. И ему страшно, – говорит Хелен, её лицо выражает неподдельную тревогу. – Где здесь дверь в подвал? Нам обязательно нужно попасть туда и спасти котёнка.

– Не знаю, надо спросить у местных жителей, – отвечаю я.

Только сейчас я понимаю, что мы говорим по-английски. Причём Хелен неправильно расставляет ударения. Например, в слове basement она делает ударение на последний слог.

– У вас интересный акцент.

– О, да! Когда-то я учила роль к одному фильму, где моя героиня должна была говорить с акцентом, – поясняет Хелен. – Фильм так и не сняли, но мне настолько понравился этот акцент, что я решила: всегда буду разговаривать именно так. А на правильном английском я говорю только в кино. И ещё когда даю интервью. Это очень сложно – правильно говорить, ведь всё свободное время я говорю неправильно. Поэтому за работу я всегда прошу двойной гонорар: собственно, за участие в съёмках, плюс за то, что мне приходится прилагать усилия и перестраиваться на правильную английскую речь.

Я осматриваюсь: вокруг ни души. Только я и эта странная актриса, желающая достать из подвала котёнка. Ещё я замечаю, что окна и двери во всех домах заколочены. Я вспоминаю, что слышал где-то, будто всех людей из этого района давно эвакуировали, потому что здесь теперь некая научная экспериментальная зона, предназначенная для испытания нового корма для кошек.

Мелодрама постепенно начала перевоплощаться в фантастический триллер.

– Кажется, нам нельзя здесь находиться, мадам, – говорю я. – Это закрытая зона, здесь никого не должно быть, кроме кошек и их корма.

Хелен пристально смотрит на меня. Её зелёные зрачки становятся вертикальными, кожа на лице разглаживается, морщины исчезают, светлые волосы завиваются в локоны – вполне достойные спецэффекты в этом сне, подмечаю я.

– Я актриса! Я могу быть кошкой! – восклицает она с вызовом.

По-английски это звучит как «I can be a cat», и мне становится смешно, потому что мне то ли послышалось, то ли я просто представил, что вместо «a cat» она сказала «a can» (I can be a can). Моя фантазия живо рисует, как Хелен Миррен превращается в большую жестяную банку с надписью «корм для кошек».

– Я сказала что-то смешное? – с обидой в голосе спрашивает она. – Я на самом деле могу быть кем угодно, когда захочу! Я даже могу быть тобой!

Тут я понимаю, что смотрю на себя со стороны. Смотрю её глазами. Я по-прежнему могу управлять своим телом: двигать руками, крутить головой, моргать, однако смотрю я отныне её глазами, а не своими. Но вот что забавно: если закрыть глаза (те, что физически расположены на моём собственном теле), я перестаю видеть.

– Интересный эффект. Вспоминается сказка про Королевство Кривых Зеркал, – говорю я. – Там была такая мораль: мол, научись смотреть на себя со стороны.

– Я не знаю такой сказки, – говорит Хелен. – Но теперь ты мне веришь?

– Верю. А вам удобно, что я смотрю вашими глазами?

– Мне это не мешает.

– А вот мне ужасно неудобно разговаривать с вами, а видеть себя. Верните мне мои глаза, мадам, пожалуйста, – прошу я. – Мне приятнее смотреть на вас, чем на себя.

Мы стоим посреди какого-то вспаханного поля, которое простирается во все стороны до самого горизонта. В ясном голубом небе, на недосягаемой высоте, висит солнце. Интересно, куда подевались бараки и подвал, в который нам нужно было попасть?

– Чтобы вернуть глаза, тебе необходимо найти одну вещь на этом поле, – сообщает мне Хелен.

– И что это за вещь?

– Не знаю, – она пожимает плечами. – Никто не знает. Такие правила. Слишком просто найти вещь, если заранее знаешь, что это.

– А если я ничего не найду?

– Тогда всё останется как есть, то есть тебе всегда придётся смотреть моими глазами. А когда я умру, ты ослепнешь.

– Понятно. Хелен, повертите головой, пожалуйста. Мне надо осмотреться.

Она послушно осматривается по сторонам, и я, с помощью её глаз, замечаю: вдалеке что-то поблескивает на солнце.

– Пойдёмте, – говорю я. – Нам туда.

Мы идём по полю, и наши ноги по колено утопают в рыхлой чёрной земле.

– Надо было лететь, а не идти пешком, – ворчу я.

– Здесь нельзя летать. Такие правила.

Мы идём очень долго. Солнце опускается совсем низко, оно висит прямо над нашими головами – жёлтый шар величиной с огромную тыкву. До него, пожалуй, легко можно дотянуться, дотронуться. Но я этого не делаю: мало ли, какие будут последствия; вдруг тыква, вернее, солнце, сломается – кто ж его потом чинить будет?
Наконец мы подбираемся к сверкающему предмету, блеск которого я заметил издалека. Предмет оказывается маленьким дамским зеркальцем.

– Это то, что мне предстояло найти? – спрашиваю я.

– Вероятно, – Хелен поднимает зеркальце и сдувает с его поверхности пыль. – Если я буду смотреться в него, ты будешь видеть моё лицо.

Она подносит зеркальце к своему лицу, и теперь я могу смотреть ей в глаза.

– Изящный выход из положения, ничего не скажешь. Но это не решение проблемы.

– А разве есть какая-то проблема? – удивляется Хелен. – Нет никакой проблемы.

Последнее предложение звучит как «There ain't no problem». А помнится, когда-то меня учили, что двойные отрицания в английском языке – дурной тон. Тут до меня доходит, что dame Хелен Миррен, обладательница аристократического титула, просто не может говорить на таком вульгарном английском. И неправильные ударения в словах – они тоже неспроста.

– Кто вы? – спрашиваю я. – Кто вы на самом деле?

– Ты догадался, да?

Хелен (или кто она там на самом деле) всё ещё держит перед собой зеркальце, поэтому я отчётливо вижу её лицо. Её локоны начинают шевелиться, превращаясь в белых змей с красными глазами-бусинками. Черты лица заостряются, губы становятся тонкими и бесцветными.

Гм, да ведь это горгона Медуза! Интересно, должен ли я бояться её взгляда, отражённого в зеркале?

– Это твой взгляд! Ты смотришь на себя! – хохочет Медуза.


На этой мистической ноте сон заканчивается. Несчастный котёнок, мы его так и не спасли :)
Кстати, миссис Миррен не запросила никакого гонорара за съёмки в моём сне. Какой удивительно бескорыстный человек!
Опубликовано Два санитара 05 августа 2011
Теги: сны
Комментарии